Аргументация православного собеседника по вопросу о “филиокве”.
Вопрос об исхождении Святого Духа (который толкуется католиками в смысле “филиокве” - исхождении от Отца и Сына), был единственной догматической причиной разделения христианского Востока и Запада. Все другие расхождения, исторически сопутствовавшие первому спору о “филиокве”, в большей или меньшей степени связаны с этим первоначальным определением. Это становится очевидным, если мы отдадим себе отчет в том, сколь велико значение тайны Пресвятой Троицы для всего христианского вероучения. Как католики, так и православные признают принципиальную безымянность Третьего Лица Пресвятой Троицы. Имя “Дух” может быть отнесено как к общей природе, так и к каждому из Лиц. Кроме того, принцип бытия Святого Духа, который характеризуется исхождением в отличие от рождения Сына, носит достаточно неопределенный смысл. Для православного богословия та часть, которая посвящена Св. Духу, характеризуется некоторой таинственной неясностью, определенным богословским умолчанием, которое принято называть апофатикой. В отличие от этого, католическая богословская мысль стремилась сколь возможно точнее определить Третье Лицо Пресвятой Троицы и особенности Его существования, что неизбежно ее влекло к некоторой рационализации всего учения о Троице. Как выражается выдающийся русский богослов XX века, Вл. Н. Лосский, - “тем самым нивелируется основная антиномия между сущностью и ипостасями; создается впечатление, что мы сошли с вершин богословия и спустились в долины религиозной философии”.
Богословствуя о Святой Троице в духе “филиокве”, мы неизбежно придем к отрицанию единоначалия во внутри-троичных отношениях, поскольку бытие Третьего Лица будет зависеть не только от бытия Первого, но и от произволения Второго. Соблазн “филиокве” состоит в том, что тем самым вносится разделение в единую первопричину бытия лиц Пресвятой Троицы, которой является Бог-Отец. Появляется два источника троической жизни, некий намек на двоицу. Кроме того, учение о “филиокве” укрепляет преобладание природного единства над личностной троичностью.
Это самое - быть нерожденным, рождаться и исходить, дает наименования, первое - Отцу, второе - Сыну, третие - Святому Духу, о Котором у нас слово, так что неслитность трех Ипостасей соблюдается в едином естестве и достоинстве Божества. Сын не Отец; потому что Отец один; но тоже, что Отец. Дух не Сын, хотя и от Бога; потому что Единородный один; но тоже, что Сын. И Три - едино по Божеству; и Единое - три по личным свойствам, так что нет ни единого - в смысле Савеллиевом, ни трех - в смысле нынешнего лукавого разделения.
У нас один Бог, потому что Божество одно. И к Единому возводятся сущие от Бога, хотя и веруется в Трех; потому что как Один не больше, так и Другой не меньше есть Бог; и Один не прежде, и Другой не после: Они и хотением не отделяются, и по силе не делятся; и все то не имеет места, что только бывает в вещах делимых. Напротив того, если выразиться короче; Божество в Разделенных неделимо, как в трех солнцах, который заключены, одно в другом, одно растворение света. Поэтому когда имеем в мысли Божество, первую причину и единоначалие; тогда представляемое нами - одно. А когда имеем в мысли Тех, в Которых Божество, Сущих от первой Причины, и Сущих от Нее довременно и равночестно; тогда Покланяемых - три.
Все до одного вселенские, а вслед за ними и все почти поместные, каким только приходилось касаться этого догмата, единогласно исповедывали исхождение Св. Духа только от Отца. Именно:
1) На первом вселенском Соборе Леонтий, епископ кесарийский, от лица всех присутствовавших! со следующими словами обращается к некоему философу, просившему вразумления: “принимай единое божество Отца, неизреченно родившего Сына, и Сына, родившагося от Него, и Св. Духа, исходящего от самого Отца и собственного Сыну, как свидетельствует божественный Апостол: аще кто Духа Христова не имать, сей несть Его (Рим. 8, 9)”. Словами: “собственного Сыну” указывается только на то, что хотя Дух Святый не исходит от Сына, однакоже и нечужд Ему, есть собственный Его по существу, единосущный Ему, подобно тому, как и св. Василий пишет: “Дух называется и Христовым, как соединенный со Христом по естеству”.
2) На втором вселенском Соборе Отцы внесли в символ веры, между прочим, слова: “иже от Отца исходящего, иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима”, - знаменование которых мы уже видели.
3) На третьем - постановлено правило: “да не будет позволено никому произносити, или писати, или слагати иную веру, кроме определенной от святых Отец, в Никеи граде, со Святым Духом собравшихся. А которые дерзнут слагати иную веру, или представляти, или предлагати хотящим обратитися к познанию истины, или от язычества, или от иудейства, или от какой бы то ни было ереси: таковые аще суть епископы, или принадлежат к клиру, да будут чужды, епископы епископства, и клирики клира: аще же миряне, да будут преданы анафеме” (прав. 7). Здесь хотя прямо говорится о символе никейском, а не никео-цареградском, в котором подробнее изложен догмат о Св. Духе; но должно заметить, что Отцы ефесские принимают оба символа за один, и называют его никейским потому, что в Никеи собственно положено ему основание, а в Константинополе он только дополнен, как, действительно, и понимали это определение ефесского Собора во все последующее время. Например, иерусалимский патриарх Софроний в письме своем к Сергию, патриарху константинопольскому, читанном на шестом вселенском Coборе, говорит, между прочим: “последуя пяти блаженным и святым Соборам, признаю одно только определение веры, одно учение, один символ, который святейший и блаженный Собор 318-ти в Бозе собравшихся в Никее св. отцов от Духа Святого изрек, Собор 150-ти от Бога вдохновенных Отцев в Константинополе изъяснил, и Собор 200 божественных Отцев в Ефесе утвердил” (Concil. VI act. 12, apud Harduin. Concil. T. III, p. 1285). Подобным же образом выражаются - император Юстиниан в своем исповедании против трех главизн (Labb. Concil. Т. V, р. 702) и константинонольский патриарх Иоанн в воззвании своем к народу, читанном на константинопольском Соборе 518 г. (Binii Concil. T. II, par. I, p. 732). Сейчас увидим, что сами вселенские Соборы, начиная с ефесского, принимали оба символа, никейский и цареградский, за один, и в подтверждение неприкосновенности обоих этих символов, как одного, повторяли именно, почти буквально, слова ефесского определения. Если же, не смотря на все это, западные писатели настаивают, что ефесский Собор утвердил только один никейский символ, а не никео-цареградский (Perrone, Op. citat. р. 446): то мы заметим им, что, без всякого сомнения, такую же важность имеют определения и халкидонского и последующих вселенских Соборов касательно неприкосновенности общественного образца веры, - а эти определения относятся уже бесспорно к обоим символам вместе, никейскому и цареградскому, как одному, и что папа Лев III, подчиняясь именно этим-то определениям вселенских Соборов, ни за что не согласился сделать в никео-цареградском сумволе прибавление - Filioque, вопреки всем настояниям аахенских послов (Smaragdus in T. VII Concil. Labbei p. 1199). След. если вы считаете для себя необязательным правило ефесского Собора, которое буквально гласит только о никейском символе: то почему же не подчиняетесь определениям последующих вселенских Соборов, буквально запрещающих всякое изменение в никео-цареградском символе, как подчинялся им сам достоуважаемый папа? Следовательно, означенным правилом не только воспрещалось составление новых символов веры для общественного употребления, но воспрещалось и всякое изменение в символе никео-цареградском, через убавление ли, или низвращение, или прибавление чего-либо (например - Filioque), и символ этот признан был, как один непреложный общественный образец веры на все будущие века (Что, действительно, так понимал это правило сам Кирилл александрийский, председатель ефесского Собора, и другие древние учители.).
4) На четвертом вселенском Соборе, халкидонском, по прочтении обоих символов - никейского и цареградского, Отцы: - аа) заметили: “достаточно и сего премудрого и спасительного символа Божественной благодати для совершенного уразумения и утверждения благочестия; потому что он в совершенстве учит, чему должно, об Отце и Сыне и Св. Духе”; бб) затем определили: “чтобы вера трехсот семнадцати св. отцов оставалась целою и неприкосновенною”, и утвердили “то учение, которое сто пятьдесять св. отцов, собравшихся в царствующем граде Константинополе на духоборцев, предали о существе Св. Духа и обнародовали для всех не так, как бы прибавляя что-либо недостававшее к преждепринятому (т. е. никейскому символу), а только лишь объясняя свидетельствами Писания верование свое о Св. Духе против тех, которые дерзнули отвергать Его господство”; вв) наконец, повторили вышеприведенное (7-е) правило ефесского Собора, да не будет позволено никому составлять другой веры и изменять никео-цареградский символ, под строгой ответственностью. Кроме того, в догматическом послании своем к императору Маркиану те же св. отцы писали между прочим: “поборники веры на константинопольском Соборе оружием истины низложили покушения еретиков, доказав, что, по учению веры, Дух Святый есть Господь и Бог, и что Он исходит от Отца”.
5) На пятом вселенском Соборе, константинопольском, Отцы - аа) изрекли в самом начале своего догматического определения следующие слова: “исповедуем, что приемлем четыре св. Собора, т. е. никейский, константинопольский, ефесский 1-й и халкидонский, проповедуем, как и проповедывали, все их определения касательно единой и той же веры; не приемлющих же оные судим быть чуждыми кафолической Церкви”; бб) слово в слово повторили определение халкидонского Собора о совершенной неизменяемости никео-цареградского символа; вв) слушали и одобрили послание константинопольского патриарха Евтихия к папе Вигилию, заключавшее в себе следующее исповедание: “мы всегда хранили и храним веру, раскрытую Отцами, на св. четырех Соборах присутствовавшими, и этим Соборам во всем последуем”.
6) На шестом вселенском Соборе, когда прочитаны были символы никейский и константинопольский, Отцы - а) изрекли: “для совершенного познания и утверждения веры православной достаточно сего священного и православного символа Божественной благодати”, и снова повторили правило трех предшествовавших вселенских Соборов о совершенной его неприкосновенности и неизменяемости; б) в первом правиле своем, между прочим, определили: “такожде и при великом Феодосии, царе нашем, 150 св. отцами, в сем царствующем граде собравшимися, провозглашенное исповедание веры содержим, богословствующие о Св. Духе изречения приемлем” (Книга правил св. всел. и поместн. Соборов и св. отцов, стр. 62, Спб. 1843); в) слушали и одобрили, как образец православного учения, исповедание веры св. Софрония, иерусалимского патриарха, который о Св. Духе пишет: “верую... и в Духа Святого, от Бога Отца исходящего, равно Светом и Богом признаваемого, и истинно Отцу и Сыну соприсносущного, единосущного и однородного”; г) слушали и одобрили два послания папы Агафона, из коих в одном он утверждает, что церковь римская твердо держится веры, преданной пятью вселенскими Соборами, и особенно заботится, чтобы определенное правилами оставалось неизменным, без уменьшения или прибавления, и как в словах, так и в мыслях сохранялось неповрежденным; а в другом выражается, между прочим, следующим образом: “Вот наше совершенное знание, чтобы мы со всем тщанием ума соблюли те члены (terminos) кафолической и апостольской веры, которые доселе вместе с нами содержит и преподает апостольский престол, веруя и в Духа Святого, Господа животворящего, иже от Отца исходящего, иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима”.
7) Наконец, на седьмом вселенском Соборе - а) читано (в 3-м заседании) и единодушно одобрено всеми исповедание веры св. Феодора исповедника, иерусалимского патриарха, - а в этом исповедании говорится о Св. Духе: “веруем... и во единого Духа Святого, вечно (aidios) исходящего от Отца, и истинно совечного, единосущного и равночестного Отцу и Сыну”, и далее: “сей святый Собор (Константинопольский), руководимый и наставляемый тем же Духом Святым, признал вечное, прежде всякого времени, исхождение Духа Святого от Отца, и что Он единосущен, спокланяем и сославим Отцу и Сыну”. Когда же прочитан был никео-цареградский символ, то Собор воскликнул: “все мы так веруем, все так единомудрствуем и все согласно подписуемся... Мы следуем древнему постановлению вселенской Церкви; мы сохраняем определение Отцев; а тех, кои прилагают что-либо или отъемлют у вселенской Церкви, предаем анафеме”.
8) Из Соборов поместных довольно указать на некоторые, бывшиие на самом западе. Так, собор римский, бывши под председательством папы Дамаса, в своеме исповедании говорит: “если кто не будет исповедывать, что Дух Святый от Отца есть истинно и собственно, как и Сын от сущности Божией и Бог, Божие Слово: анафема да будет”, - и далее: “если кто правильно верует об Отце и Сыне: но не имеет правильного верования о Св. Духе, тот еретик” (Apud Theodoret. H. B. lib. Y, cap. II. “Но папа Дамас, говорит, выразился здесь, что Дух Святый от Отца исходит, совсем не для того, чтобы исключить исхождение Его от Сына, а чтобы исповедывать божество Его со Отцем против заблуждения Македониан” (Perrone Op. citat. pag. 434). Как будто Дамас не исповедал бы божества Св. Духа со Отцем, если бы выразился, что Дух от Отца и от Сына исходит!.. А главное, как мы уже заметили, забдуждение Македониан, утверждавших, что Дух есть творение Сына, и следовательно отвергавших Его вечное исхождение от Сына, напротив, непременно требовало бы от православных нарочито внести в имвол - Filioque, если бы точно они так веровали). Собор четырех сот епископов африканских (в 5 в.) в исповедании своем, поднесенном вандальскому царю Гуннерику, арианину, выражается: “веруем, что Отец нерожденный, и Сын родившийся от Отца, и Св. Дух, от Отца исходящий, суть единой субстанции, т. е. сущности”, - и в другом месте: “если Дух Святый исходит от Отца, если Он испытует, если Он Господь и освящает, если Он творит со Отцем и Сыном и оживотворяет, если Он со Отцем и Сыном имеет предведение: то почему сомневаться, что Он есть Бог”? Отцы собора латеранского, бывшего в 649 году при папе Мартине, торжественно исповедали веру свою по никео-цареградскому символу без прибавления - Filioque, и потом буквально повторили определение Собора халкидонского, подвергающее наказании всякого, кто осмелился бы вводить в общественное употребление какой-либо другой символ веры.
|
